Есть вещи в государственном управлении, к которым нельзя приспосабливаться писателю потому, что эти вещи есть \"временные меры\". Приспособление писателя к современности есть требование времени, но если писатель приспосабливается к \"временным мерам\", то начинают протестовать даже сами администраторы.

Конфликт творческой свободы писателя и временных политических мер

Перо против циркуляра: как родился протест Пришвина

В моем кабинете пылились сводки о «временных ограничениях для блага народа», а за окном маршировали комсомольцы. Это было начало 1930-х, когда даже коллеги-литераторы, вчерашние бунтари, вдруг начали славить коллективизацию в рифмованных лозунгах. Я понял их — страх и желание выжить превращали перо в пропуск на партсобрания. Но однажды ко мне пришел молодой чиновник: «Михаил Михайлович, ваши очерки о природе… они вне контекста пятилетки». Тонко, но я уловил угрозу. Позже, листая дневник, я записал этот парадокс: писатель обязан чувствовать веяния эпохи, однако если он опускается до оправдания сиюминутных указов — предает себя. Через неделю тот же чиновник, смущенный халтурными одой Сталину от конъюнктурщика, шепнул: «Зачем так грубо?» Вот тогда и родилась формула: подстраиваясь под временное, художник теряет уважение даже тех, кто эти меры продвигает.

Мой секрет заключался в старом блокноте, где фиксировалось все — от криков арестованных до пустой муки в деревенских амбарах. Эти заметки стали тихой крепостью: описывая ястребка над опустевшим селом, я спорил с докладами о «добровольном вступлении в колхозы». Чиновники глухо роптали — их система требовала лжи, но сама же не выносила ее топорности. Писатель, доказал я себе, должен быть дрожжами совести: портить торжество приспособленчества даже для его устроителей.