Крайняя бедность народа почти всегда является преступлением его вождей.

Ответственность власти за благосостояние граждан

Французский сфинкс и тайна народной нищеты

Буасту стало невыносимо прогуливаться по парижским набережным: спина корчащегося от холода водоноса, глаза голодных детей в трущобах Сент-Антуан — всё кричало о вопиющей несправедливости. Я наблюдал, как увлечёно его ум, прозванный современниками «сфинксом», разгадывал эту загадку человеческих страданий. Годами он сопоставлял судьбы народов: почему Египет чахнет под алчным пашой, тогда как крошечная Женева процветает? Короли скупали золото для фавориток, вельможи играли в фарфоровые сервизы стоимостью годового хлеба провинции, епископы благословляли барщину. И тогда меня озарило: крайняя бедность не стихийное бедствие, а рукотворный ад. Она рождается там, где земледелец покорно отдаёт последнее зерно, словно Алиса из Кэрролла платя Безумному Шляпнику несуществующими часами — просто потому, что тот назвал себя королём.

В час рассвета, когда серый Париж застыл в ожидании хлебных возов, перо само бежало по бумаге. Преступление вождей оказалось страшнее грабежа: они воровали само будущее. Отменяя справедливые налоги Генриха IV, сокращая пастбища общин ради охотничьих угодий, запрещая ткачам союзы — они медленно душили Францию. Невозможность сесть в лодку, как пловцы Уллиса, пытающиеся достичь Фаэков. Нация тонула в трясине, а на берегу стояли те, кто обязан был спасать, и разбирали спасательные круги на сувениры. Так родилась фраза, ставшая ножом для гробов первой французской революции: «Короли будут удирать в экипажах, но рано или поздно дороги поглотят их колёса».