Одухотворенный и щедрый муж хоть и не долго проживет, но к долгожителям причисляется, а тот, кто житейской суетою и убогостью существует, кто не способен ни себе, ни другим пользы принести, тот кратко-вечен и несчастен будет, даже если и до глубокой старости доживет.

Истинное долголетие измеряется не годами жизни, а ее нравственным содержанием и ценностью для других.

Долгота жизни, а не ее протяженность

Каждый день в уединении монастырской кельи я видел жизнь в двух ее зеркалах. С одной стороны – глубокие старцы, лиц которых коснулась лишь земная пыль, но души были пусты, как высохший колодец. Они дышали, двигались, иногда тихо роптали, но существованье их казалось лишь ожиданием конца, лишенным внутреннего огня. С другой стороны – молодые послушники, объятые пламенем веры и милосердия. Один, брат Николай, заботился о немощных с такою отдачей, словно от нее зависело спасение мира. Он горел быстро и ярко, его земной путь был коротким. И вот однажды, наблюдая за одним древним старцем, чья долгая жизнь прошла в мелочной перебранке и страхе потерять крохи своего комфорта, меня пронзила мысль: нет большей иллюзии, чем измерять величие жизни годами. Истинная вечность духа живет в сердцах сторонних подольше, чем просто долгая, никчемно прожитая старость. Эта простая истина выстраданная контрастом видимого и сущностного, и родилась тогда эта фраза – о краткости эфемерного существования и вневременном долголетии жизни духорождённой.