Еще хочу дышать, и слушать, и смотреть;
Еще могу шагнуть на радости, на муки,
Но знаю: впереди, средь океана скуки,
Одно лишь замечательное: смерть.

Противоречивое восприятие смерти как избавления от существования, наполненного усталостью и бессмысленностью

История строк о последнем приюте от скуки

Я очнулся поздней ночью за письменным столом с поднебесной пустотой в груди, которая длилась месяцами. Зрелище спящего города в окне лишь усиливало это чувство — весь мир казался механическим, а я лишь шестерёнкой в нём. Тогда меня посетило: молодость ушла, страсти выгорели, и даже страдания потеряли свою остроту. А что впереди? Однообразный марш из обязательств и потребностей на фоне вечного шума дней. Внезапно в этой безнадежности я испытал испуганную ясность: лишь выход из этого круга, смерть, казался чем-то по-настоящему выпуклым и определённым в тусклом горизонте грядущего.

Рука сама потянулась к перу, рождая парадокс — страстное желание жить и одновременно томительное ожидание покоя. Именно в эту ночь я понял, что переход в небытие выглядит не крахом, а неслучайной точкой на карте унылой вечности. Эти строки стали криком души, рифмующим измождение от монотонного бытия с неожиданным утешением — даже если данность бессмысленна, смерть остаётся её подлинным, почти величественным финалом.