Забавы взрослых называются делом, у детей они тоже дело.

Онтологическая равноценность игры и труда в человеческой жизни

Нечаянное озарение под смоковницей

Я сидел в саду Медиоланума, наблюдая за сыном Адеодатом и учениками. Мальчишки играли в камешки — страстно спорили о правилах, строили песочные крепости. В это же время через ограду я видел сенаторов, обсуждавших государственные дела с точно таким же пылом. Каждое движение, каждая интонация кричали: «Это невероятно важно!» И меня поразила мысль: общество называет детскими забавами то, что для ребёнка наполнено абсолютной серьёзностью — как для меня трактаты о граде Божьем. Игра этих мальчишек требовала стратегии, достоинства, искусных движений, а когда крепость рушилась, я видел на их лицах ту же горечь поражения, что на лице неудачливого торговца. Вдруг осознал: вся жизнь есть игра в высшем смысле, где правила меняются с возрастом.

Позже, разбирая конфликт в карфагенской общине, где старцы спорили из-за налогообложения с детской запальчивостью, а юнцы рассуждали о справедливости с недетской мудростью, я окончательно убедился: взрослые просто переименовали «игру» в «дело», приклеив ярлык важности. Но для ребёнка возведение песочного храма требует не меньше усилий и творчества, чем возведение кентона. Так родилось моё открытие: всё человеческое существование есть череда осмысленных деяний, дел разных, но значимых для каждого этапа жизни. Тех что в юности называются забавами а в зрелости — делами, но корни их — единые.