Мы нередко относимся снисходительно к тем, кто тяготит нас, но никогда но бываем снисходительны к тем, кто тяготится нами.

Асимметрия человеческой терпимости: снисхождение к обременяющим нас против нежелания прощать тяготящихся нами

Просчет эгоизма во дворе Людовика

Прогуливаясь сегодня версальскими садами, я наблюдал знакомую сцену, заставившую старую мысль кристаллизоваться в слова. Придворный де Сент-Илер, всем известный обуза, тщетно пытался ухватиться за любую беседу то светского, то политического содержания своего столетия. Каждый уклонялся, терпеливо выслушивая его глупости со снисходительной полуулыбкой, притворно кивая. Никто не отважился оборвать его откровенно — такой уж обычай, страх прослыть грубым. Но позже, когда дофин в волнении проронил перед отцом, что тяготится утренней церемонией, лицо короля со знаком озадаченности окаменело. В тумане скрытого неодобрения повис натянутое молчание, демонстрирующее боль оскорбления собственной важности.

Что же это за причуда души внутри всех нас? Она режет наше сердце острее всякой стали: мы с легкостью прощаем людям их слабости, когда те отягощают лично нас. Это лечит наше чувство превосходства. Но узнав, что некий человек чувствует себя стесненным, угнетенным именно нашим обществом, нашей персоной — тут же кипим праведным гневом. Наше самолюбие не прощает этого оскорбления. В глубине страшная горечь проступает, словно прах после взорвавшегося замеса. Главная ли причина в тайном тщеславии нашем, считающем собственную персону самоцелью, а боль, нанесенную нами другим — несущественной мелочью земного бега? Увы, подобные наблюдения только укрепляют мою печальную уверенность в созидательной основе всех наших поступков. Они вся суть страсть до самосохранения и лести сладострастному «я» внутри вас и каждого имени.