Все относительно на этом свете, и нет в нем для человека такого положения, хуже которого не могло бы ничего быть.

Относительность человеческих страданий и отсутствие абсолютно невыносимых обстоятельств

Как родилась мысль о невозможности абсолютного горя

Бродя по Нижегородской набережной холодным утром 1896 года, я наблюдал странную сцену: старик-грузчик, которого только что уволили без расчета, смеялся с приятелем, попивая мутный самогон. Подойдя ближе, я узнал, что вчера его жена родила мертвого ребенка. «Плакал всю ночь, — признался он, — а теперь думаю: могло хуже быть — весь бы дом сгорел с женой. А так живём». Этот парадокс врезался в память: человек, потерявший ребенка, находил душевные силы сравнивать горести. Позже в долгих скитаниях «по Руси» я видел десятки подобных примеров — каторжники, находившие отраду в песнях, голодающие крестьяне, делившие последний сухарь. Каждое новое наблюдение укрепляло мысль: человеческая способность адаптироваться к страданию безгранична, а понятие «самое ужасное» иллюзорно. Вот тогда и родились мои слова в письме к писателю Халатову: когда осознаёшь, что всегда найдется человек или обстоятельство в тысячу раз худшие, понимаешь относительность всех страданий.

Эту истину я проверял лично в петербургской тюрьме в 1905 году. Заключённые, ожидавшие смертной казни, тайком передавали друг другу тургеневские рассказы и философствовали о природе боли. Я с изумлением обнаружил, что страх писателя перед творческим бессилием мучил меня сильнее кандалов. Именно тогда я окончательно убедился: не существует объективного «дна» человеческих страданий — есть только шкала восприятия, которую каждый выстраивает сам. Нашу природу метко определил старый конвоир: «Человек — не фарфор, не разобьется».