Холуй трясется. Раб хохочет.
Палач свою секиру точит.
Тиран кромсает каплуна.
Сверкает зимняя луна.

Се вид Отчества, гравюра.
На лежаке - Солдат и Дура.
Старуха чешет мёртвый бок.
Се вид Отечества, лубок.

Собака лает, ветер носит.
Борис у Глеба в морду просит.
Кружатся пары на балу.
В прихожей - куча на полу.

Луна сверкает, зренье муча.
Под ней, как мозг отдельный, - туча…
Пускай Художник, паразит,
Другой пейзаж изобразит.

Гротескное изображение национальной действительности через призму абсурда и исторической памяти

Холод и абсурд: рождение горького шедевра

Сидел в промёрзшей ленинградской квартире. За окном — январская ночь, лезвие луны режет небо, а в ушах ещё звучали крики пьяной драки под окнами. В мутном стекле мелькали образы: то согбенный холуй из вчерашнего партсобрания, то блеск топора в антресольном хаосе. Помнил, как бабушка рассказывала про старинные лубки — яркие картинки «благочестивой Руси». И вдруг пазл сложился. Что, если это Отечество — не идиллия, а этот стылый сюр? Хохочущий раб, тиран с куриной костью, солдат с девкой на лежаке — всё слилось в единый лубок абсурда. Перьями ворованной бумаги вывел: «Се вид Отечества». Будто скальпелем вскрыл нарыв. Последние строки — вызов. Пусть другие рисуют лаковые пейзажи, а я измерил Родину кривым зеркалом сарказма. Вымахал, а сам понимал: народа это не прочтёт — на кухнях шепчутся только о блатном анекдоте из третьей строфы.