Даже слава может быть чрезмерна. Попав в Рим, вначале ужасно сожалеешь, что Микеланджело умер, но потом начинаешь жалеть, что сам не имел удовольствия это видеть.

Парадокс величия: когда шедевры прошлого вызывают восхищение и сожаление о невозможности их пережить

Тень гения в Вечном городе

Я стоял в Сикстинской капелле, задрав голову к фрескам, чьи краски за пять веков не утратили дерзости замысла. Сначала меня сразило острое чувство утраты: как несправедливо, что Микеланджело давно обратился в прах, лишив мир новых откровений! Его гений витал меж сводов, почти осязаемый. Но позже, бродя среди римских руин, ко мне подкралось иное чувство: я не столько горевал о нем, сколько о себе. Жалел, что мои глаза никогда не узрят, как его молот отсекает лишнее от мрамора, как он спорит с папой-заказчиком, как превращает камень в богов. Величие шедевров обернулось проклятием: они дарили восторг, но язвительно напоминали, что между мной и Источником незримо висит пелена веков. Так слава Буонарроти стала слишком тяжким бременем — невыносимо яркой, чтобы радовать без горечи невозвратимости.