Нет более прекрасного утешения для старца, чем видеть всю мощь своей молодости, воплощенной в трудах, которые не состарятся подобно ему.

Бессмертие творческого наследия

Лебединая песнь философа

Осенним вечером 1850 года, когда Берлин утопал в огнях, а мои виски окончательно посеребрила седина, на рабочем столе переплелись два разновременных труда: пожелтевшие страницы юношеского трактата О четверояком корне» и ещё пахнущие типографской краской корректуры «Мира как воли и представления». Ладонь скользнула по выпуклостям чернильных букв первого и шелковистой глади второго. Вот она — плоть моей давно угасшей молодости, воплощённая столь осязаемо. Тело ветшает, пальцы теряют точность движений, но эти страницы, словно застывшая смола, вечно хранят жар тридцатилетнего ума.

Поначалу это осознание пронзило острой печалью: как же жестоко время! Но вдруг, подобно лучу заходящего солнца в окне кабинета, меня озарило: пока будут читать эти книги, моя мысль продолжит борьбу. Кажда строчка — победа над тленом. Никакое старение не коснётся аргументов о воле, окутавших мир по закой логикой. И тогда кисет в груди растаял, сменившись ликующим умиротворением — ведь я обрёл то, что не стареет: способность сеять идеи и пожинать их бессмертие.