Если история какого-либо короля не подвергалась сожжению, я не желаю ее читать!
Ценность запрещённой и подвергшейся цензуре исторической правды
Пламя как печать истины: рождение афоризма Лихтенберга
Однажды вечером в гёттингенском кабинете, заваленном фолиантами, я спорил с коллегой о достоверности королевских хроник. Он восхищённо цитировал официальную биографию одного монарха, называя её «образцом исторического труда». Я усмехнулся: «Если верить придворным летописцам, каждый король — воплощение мудрости!» Тогда коллега протянул мне роскошно изданный том: «А эту читали? Недавно издана без единой правки!» Я отодвинул книгу: «Если история какого-либо короля не подвергалась сожжению, я не желаю её читать!» Ведь только тексты, вызывавшие ярость властей, хранят зёрна истины — их пытались уничтожить именно потому, что они обжигали правдой.
Позже я размышлял об этом парадоксе. Огонь цензуры — лучший сертификат подлинности. Как травианты римлян или запрещённые памфлеты Вольтера. Власть уничтожает лишь то, что способно изменить сознание людей. Потому и утверждал: рукописи, избежавшие костра, либо льстивы, либо незначительны. Их приятные страницы — саван мёртвой мысли. Тогда как гарь сожжённых страниц — аромат живой истины, которую невозможно убить.