Поистине это душеспасительная епитимья - размышлять об огромном количестве книг, вышедших в свет, о сладостных надеждах, которые возлагают на них авторы, и о судьбе, ожидающей эти книги. Много ли шансов отдельной книге пробить себе дорогу в этой сутолоке? А если ей даже сужден успех, то ведь ненадолго. Один бог знает, какое страдание перенес автор, какой горький опыт остался у него за плечами, какие сердечные боли терзали его, и все лишь для того, чтобы его книга часок - другой поразвлекла случайного читателя или помогла ему разогнать дорожную скуку. А ведь, если судить по рецензиям, многие из этих книг превосходно написаны, авторами вложено в них немало мыслей, а некоторые - плод неустанного труда целой жизни. Из всего этого я делаю вывод, что удовлетворения писатель должен искать только в самой работе и в освобождении от груза своих мыслей, оставаясь равнодушным ко всему привходящему - к хуле и хвале, к успеху и провалу.

Писатель должен искать удовлетворение исключительно в процессе творчества, оставаясь равнодушным к славе и критике

Как рождалось прозрение в лондонской библиотеке

Однажды в полумраке лондонской библиотеки, перебирая сотни книг с пожелтевшими страницами, я ощутил странную дрожь. Вдруг представил — каждый том передо мной был когда-то «дитем» автора, рожденным в муках. Я видел предисловия с трепетными надеждами на бессмертие, страницы, выстраданные ночами, идеи, стоившие авторам сердечных терзаний. Но что теперь? Большинство книг дремлют на полках десятилетиями, лишь случайный читатель пролистает их в дорожной скуке. Даже те, что критики провозгласили шедеврами, вскоре сменялись новыми «гениями». Тогда меня осенило — я осознал жестокий парадокс творчества. Писатель истово верит, что его труд важен миру, но истинное спасение в другом: боль, мысли и труд должны выплеснуться за пределы души. Удовольствие заключено в самой работе, изливающей накопившийся груз идей, а не в мимолетных аплодисментах или проклятиях толпы. Писать следует как дышать — просто потому, что иначе нельзя.