Труднее всех художников, конечно, художнику слова потому, что трудность выражения чувства мысли здесь легко подменяется и умерщвляется логикой.

Трудности выражения чувств в словесном искусстве и опасность их подмены логическими конструкциями

Как Пришвин открыл опасную тайну слова

Помню тот хмурый октябрьский вечер в лесу под Переславлем, где мы с Михаилом Михайловичем наблюдали за работой друзей-художников. Акварелист ловил последние лучи солнца сквозь сосны, его кисть легко скользила по бумаге. Скрипач у костра превращал шелест листьев в музыку. А Пришвин молчал, сжимая блокнот. Я видел, как его лицо искажала мука — он пытался описать игру света на болотной кочке, но слова упорно складывались в сухие логические цепочки. Он внезапно швырнул карандаш: «Смотри, они выражают чувство напрямую — краской, звуком. А я? Мои слова лишь имитация жизни!»

Тогда впервые он сформулировал роковую дилемму: логика русского синтаксиса душила его эмоции. Каждая попытка описать трепет осинового листа превращалась в ботаническое описание. Вечером у печки он показал мне дневник, где родилась эта фраза — крик души о проклятии словесника, чей материал одновременно и инструмент, и тюремщик. Ведь глина подчиняется скульптору, а слово диктует писателю свои убийственные правила, превращая живое чувство в бездушную конструкцию.