Тщеславие скорее есть признак сознания своего ничтожества, нежели величия.

Психологические корни тщеславия как компенсации внутренней неуверенности

Рождение прозрения в садах Лондона

Сижу как-то в кофейне у Сент-Джеймса, наблюдаю за знатью: герцоги в парчовых камзолах напыщенно дефилируют, леди перешептываются за веерами, оценивая кружева соперниц. И вспоминаю одного сквайра — внешне само совершенство, но стоило заговорить о его конюшнях, как в глазах мелькал животный страх. Вдруг осенило: весь этот блеск — словно роспись на гнилом дереве! Вечером записываю в дневнике: «Видел сегодня графа Тресилиана, что велел покрыть карету золотом. Шелковый камзол скрывал дрожь рук, а льстивые речи — ужас быть разоблаченным. Разве человек, уверенный в силе, станет так кричать о ней?» Позже при дворе наблюдал подобное: чем громче барон хвастался поместьями, тем яснее просвечивала его неоплаченная задолженность. Так родилась мысль — тщеславие не украшение власти, а дымовая завеса для пустоты внутри.

Позже, работая над «Сказкой бочки», я вернулся к этим заметкам. Вспомнил и лондонского литератора, чьи тирады о собственном гении становились нестерпимы, когда издатели отвергали рукописи. Я понял: человек начинает трясти побрякушками славы лишь тогда, когда боится, что без них его никто не увидит. Так парадокс превратился в афоризм — кричащее тщеславие всегда маскирует бездну сомнений. Как ворон, украшающий гнездо стеклышками, чтобы скрыть, что строил его из грязи.