Разве идеалы существуют для того чтобы их достигнули? Разве мы, люди, живем для того чтобы отменить смерть? Нет, мы живем чтобы бояться ее, а потом снова любить, и как раз благодаря ей жизнь так чудесно пылает в иные часы.

Парадоксальная взаимосвязь страха смерти и любви к жизни

Под сенью сирени: рождение откровения

В ту июльскую ночь 1923 года, сидя в саду с другом-врачом, я впервые сформулировал эту мысль. Он отчаянно доказывал, будто единственная достойная цель человечества — победить смерть, и ругал мою новую рукопись за безысходность. Луна освещала вазоны с завядшим жасмином, а я вдруг увидел истину: мы не гоняемся за идеалами как за финишной лентой — они маяки в нашем внутреннем мореплавании. И смерть... о, она подобна метроному, отмеряющему такт нашей любви к жизни! Страх перед конечностью — не враг, а тайный союзник, заставляющий чувствовать каждый луч на коже как чудо.

Позже, в кабинете с пахнущими сандалом книгами, я понял глубже: отрицание смерти обесценило бы экстаз рассвета. Без тени исчезновения восхищение цветком теряло бы свою дрожь, а радость объятий — священную горечь. Мы любим сильнее всего именно потому, что знаем: это мимолетно. Пламя жизни пылает так ярко исключительно рядом с этой появляющейся и исчезающей черной рамкой небытия. Так родилась фраза, открывшая третью главу «Курортника» — гимн хрупкому и вечному танцу человеческого сердца.