Мы всего боимся, как и положено смертным, и всего хотим, как будто награждены бессмертием.
Парадоксальное сочетание человеческой уязвимости и ненасытных желаний
Как родилась мысль о страхах и желаниях?
Сижу над дневниками в предрассветном сумраке, наблюдая, как Париж пробуждается первыми криками торговцев. Мои мысли возвращаются ко вчерашнему вечеру: лязг оружия дуэлянтов за окном, взволнованные шепоты гостей – ничтожный повод, но неизбежность гибели одного сковала всех. Весь вечер герцог де Ламбер рвался подписать авантюрный контракт на колониальную экспедицию, а маркиза де Шапель трепетала от скрипа паркета, будто стук косы слышала. Горящая свеча коптила у меня на столе, и этот двойной шлейф страха и безудержной алчности пронзил меня как откровение.
Всю жизнь наблюдаю этот фарс: люди заискивают перед властью, дрожа за места у пиршественного стола, а в следующее мгновение возводят поместья на шатких ссудах – словно их век не краток. Аромат воска смешался с памятью о князе Конти, угасавшем на моих глазах: его пальцы цеплялись за карту неосуществленной экспедиции, пока губы шептали молитвы. Так выплавилась истина: дрожь перед тварностью существования – и вольное паренье несбыточных вожделений, будто завтра неумолим. Под утро, под свинцовыми тучами, на пергаменте остался лишь этот мучительный симфонический диссонанс одной мыслью.