Народ, который поет и пляшет, зла не думает.

Умиротворяющая сила искусства в обществе

Рождение мудрости в вихре танца

Я помню тот летний вечер 1780 года, когда после подавления пугачёвского бунта Екатерина II наблюдала за крестьянскими гуляниями у Петергофа. Пока придворные шептались о недавних волнениях, императрица, прищурившись, следила за хороводом: бабы в цветастых платках звонко пели частушки, мужики отбивали дроби сапогами, а дети звенели бубенцами. «Вот ключ к спокойствию империи, — внезапно произнесла она, обращаясь к Вольтеру через моё перо. — Народ, который поёт и пляшет, зла не думает. Когда душа полётом занята песни, да телом — ритмом, ненависти не остаётся места». В этом спонтанном афоризме отразилась вся её просвещённая философия: лучше развивать театры и народные праздники, чем строить новые тюрьмы. На закате её правления эта мысль стала законом — каждый московский трактир должен был звенеть балалайками по воскресеньям.

Спустя годы я осознал провидческую глубину тех слов. Во французской революции, где запретили карнавалы, кровь лилась рекой, а у нас, где даже в пост мужики под гармошку приплясывали, бунты глохли как непропечённый каравай. Императрица интуитивно открыла то, что психологи назовут «катарсисом коллективной радости», — танцующее тело не способно скакать на баррикаду. Так из наблюдения за хмельным шумом родилась формула социальной алхимии, превращающей декрет о народных гуляниях в золото государственной стабильности.