Революции не пожирают своих детей. Они пожирают своих отцов.

Парадокс революционного насилия, проявляющийся в уничтожении того самого поколения и идеалов, которое ее породило.

Закат утопии и рождение цитаты

Я сидел, укутавшись в мраморную прохладу парижского кафе, смотря через стекло на первый снег, падающий на булыжники Монмартра. У меня на столе лежали отчеты о процессах над Коммунарами и старые листовки времен Французской революции. Карно… Дантон… Робеспьер… Эти имена эхом отдавались в истории. Мы рисовали революцию как очищающий пожар, пожирающий тиранию, гниль старого мира. Но чем больше я погружался в архивы, тем отчетливее видел иную картину. Сначала пламя действительно пожирало старых королей, дворян, абсолютизм. Но потом, словно обезумев, оно поворачивалось к тем, кто его разжег. Я видел, как ветераны первых баррикад, неистовые якобинцы, превращались в новых бюрократов, и на них обрушивался гнев следующей «чистки». Как идеалы свободы превращались в догму, требующую крови инакомыслящих – часто бывших единомышленников. В тот вечер, глядя на сажу свечи и обрывки строк о терроре, ко мне пришла внезапная и страшная ясность. Революции не пожирают детей – тех самых фанатиков младшего поколения на баррикадах. Они пожирают своих отцов – тех, кто мечтал о переменах и дал ей жизнь, чьи идеи превратились в первую жертву неконтролируемого пламени обновления. Это не восстание сынов против отцов, а единожды запущенный механизм истории, автоматически пожирающий своих создателей и исток собственного возникновения. Тогда я записал эту мысль, жуткую, но казавшуюся мне теперь очевидной истиной эпох.