Религия пытается втиснуть человека в рамки своей морали, чтобы держать его в покорности, а человек сопротивляется и потому, между прочим, что сами проповедники и ревнители веры - грешники высочайшей пробы. У религии сил куда больше, чем у человека, но она догматична. А человек пусть слаб, но зато наделен гибкой приспособляемостью.

Противостояние между догматическими ограничениями религии и свободой приспособляемости человека.

Рождение мыслей в дворе собора

Я сидел на холодной каменной скамье в тени древнего собора, наблюдая за толпой после службы. Усталые женщины с потухшими глазами, мужчины с тяжелыми молитвниками под мышкой — все они казались втиснутыми в узкие клетки предписаний. А потом я увидел его: почтенного архидиакона, чьи пламенные проповеди о чистоте души трепали воздух каждое воскресенье. Тот же архидиакон тайком, озираясь, передавал конверт щеголеватому молодому человеку — явно взятку для скрытия чьей-то греховной провинности. Параллельно возле ограды уличный музыкант, чья одежда висела лохмотьями, импровизировал чарующую мелодию на треснувшей флейте, адаптируя ее к каждому проходящему, вызывая улыбки. Тогда и родился этот контраст: каменная твердыня веры с ее безгрешными в теории, но падшими на практике служителями давила массой, стремясь к покорности. Но человек! Он хрупок, лишен могущества системы, однако его гений — в умении изгибаться как тростник: искать трещину в догме, находить ход там, где дверь заперта, выживать и даже творить красоту вопреки тискам мнимой непогрешимости. Религия бьет кувалдой предписаний, а человек уворачивается гибкой тенью.