Мне трудно сказать, почему людей радуют не столько добрые, сколько дурные дела, особливо в тех случаях, когда они их не затрагивают.
Человеческая склонность находить удовольствие в чужих неудачах, когда это не затрагивает личные интересы
Как у Боккаччо родилась мысль о парадоксе злорадства
Сидел я в тот вечер на флорентийской площади, наблюдая за суетой горожан, когда случай высветил темный уголок человеческой натуры. У лавки торговца подвыпивший гончар громко оступился, выронив товар – горшки разбились с резким звоном. Толпа моментально ожила: из каждых уст вырывался смех да едкие комментарии. Никто не поднял осколков, не предложил помощи – только ухмылки. А через час, когда молодая послушница подняла плачущего малыша и отрясла его одежонку после падения, лишь несколько старух кивнули одобрительно. Беззлобное не зажгло глаз – зрелищное падение вызвало буре аплодисментов!
Тогда-то ко мне и подкралось горькое озарение. Людские сердца признают лишь ту милость и зло, что бьют по карману или спине. Когда чужая драма не врывается в их тесный мирок, они могут сколько угодно подпитываться живым театром обид и оплошностей. Бедствие гончара стало для них сладким фарсом – ведь ни пыль, ни грязь, ни убытки не летели в их сторону. Так родились строки, которыми я обжигаю память веков: наша мораль переменчива, как ветер Тосканы, а хохот над чужим горем громче благодарности за чужое добро.