Мы утратили веру даже в порок.

Моральный кризис и обесценивание греховности

Дождливый вечер с Флобером: Рождение фразы о сломанном мире

Я вспоминаю тот апокалиптически серый вечер в Руане, когда Гюстав, закутанный в восточный халат, мрачно взирал на Париж из окна своего кабинета. Мы говорили о банальности зла в новой эпохе – эти спекулянты и мещане, что со звериной серьезностью строили свою жизнь на безгласной подлости. «Что ужаснее порока? – спросил он вдруг, разбивая дрянно разбросанные письма знакомого министра. – Порок, который сам в себя не верит». Флобер сделал саркастическую паузу, и в дрожащем отсвете камина я увидел в глазах старого исследователя людских душ истинную усталость от мира, где ложь стала столь предсказуема, что утратила мистику греха. Сигаретный дым заклубился повествовательным шлейфом вокруг слов: «Мы утратили веру даже в порок». Безволие преступления выкристаллизовалось в его горькой фразе серьезнее любых трактатов. То была не просто констатация, а фактически объявление смерти романтического зла, поверженного пошлым торжеством гедонизма. И пока падал вечный дождь Нормандии, я впервые осознал, что читаю некролог целой системе координат, где даже бездуховность лишилась своего героического ореола, скатившись в плоскую обыденность.