Иные писатели напоминают мне берлинских дамочек, которые, приставая к вам ночью на улице, мурлыкают по-кошачьи: "Я такая неукротимая..."

Критика ложной бунтарскости и наигранной провокационности в творчестве

Как увиделась фальшь ночного Берлина Лецу

Я шел уклоняющимися тротуарами послевоенного Берлина, где городская тьма прятала прошлое и настоящее в одном дыхании, когда на меня наплыли эти мурлыкающие тени. Они шуршали шелками и фразами о «неукротимости», и этого поразительного разрыва между насыщенным обещанием и хрупкой подлинностью хватало для опрокидывающей мысли. Ведь что не так с писателем, что думает себя бунтарем? Если он только поучает революции, еще не сдвинувшись со стула, то его мятеж стал безнадежным плагиатом жизни — театром одной кошки с выхолощенными когтями.

Многие подкравшись к текстам тогдашних гениев, я чувствовал себя этим обманутым ночным путником. Возводить хрупкие фразы и унылый скандал в абсолют? Постыдился б кошачьим моим дамам! Они хоть были голодны как животные. Писатель же тощ завывается в вакууме слов — когда истинного бунта нема даже во сне. Так щербатый намек берлинского угла вырос в притчу о страхе настоящего огня, навсегда покрывающемся стыдливо его имитаторами.