В поэтическом произведении предпочтительнее вероятное невозможное, чем невероятное, хотя и возможное.

Приоритет художественной правдоподобности над фактической возможностью в нарративах

Как Аристотель открыл закон нарративного волшебства

Запомнился мне тот душный афинский полдень, когда мы, ученики Ликея, сломали воображаемые копья спора о поэзии. Эратос, мой пылкий друг, настаивал, что Гомер погрешил против истины, наделив тени Аида речью, ведь мертвецы молчат. Наш учитель Аристотель в ответ рассмеялся: «Допустим, тени безмолвны. Но глубоко ли ты верил бы герою Ахиллу, если б он внезапно отверг славу без мотива? Правда жизни не делает искусство правдивым». Этот спор зажег в нем искру мысли, что явилось миру бессмертной формулой.

Аристотель привел нас в сад и показал басню Эзопа: лиса рационально рассуждает о недосягаемом винограде. «Видишь? — пояснил он, сорвав гроздь. — Звери не говорят — это невозможное. Но хитрость лисы вероятна для ее природы, потому цепляет душу. А если б доблестный воин, воспитанный в чести, внезапно струсил без причины — такое хотя возможно, но невероятно для его характера». Так я постиг, что великое искусство строит мир с законами правдоподобия, где невозможное оживает убедительнее поверхностной фактологии.