Давайте жить так, чтобы даже гробовщик оплакивал нашу кончину.

Жизнь, оставляющая незаживающую пустоту

Рождение фразы у могильной ограды

Я стоял там, где чужие слёзы давно стали фоном — на городском кладбище Хартфорда. За моими плечами поздняя осень, а перед глазами фигура гробовщика Эбенезера, который машинально поправлял бледные гвоздики на ещё свежей могиле. «Посмотри, — шепнул я спутнику, — как он движется, будто шестерёнка в часах. Для него уход людей — просто процедура». Вдруг щелчок в сознании: а что, если бы кто-то разбил эти часы вечным неравнодушием? Если бы жил так, чтобы даже Эбенизер, видевший тысячи кончин, заплакал, теряя такого человека?

Позже, в кабинете, пока перо чертило строки, я понял корень мысли: дело не в славолюбии. Истина в том, чтобы обжигать мир добром так сильно, что и тот, кто носит траур как униформу, вдруг почувствует — из ткани мира вырвали уникальную нить. Почитание в слезах всех не нужно: намного ценнее вызвать их у тех, чьи сердца считались окаменелыми. Это высшая награда за путь длиною в жизнь.