Если мне удается сделать доброе дело и это становится известным, я чувствую себя не вознагражденным, а наказанным.

Тонкая грань между добродетелью и тщеславием

Секрет, преданный гласности

Представьте холодный вечер в Париже, в самом разгаре бурных предреволюционных лет. Я, Себастьян Шамфор, спешу домой, пряча в кармане скромные монеты, тайком переданные старухе-белошвейке, дрожавшей от голода и нужды несколько часов назад во дворе. Удовольствие от простого, истинного поступка — ничей взгляд не должен был его осквернить. Это было наше молчаливое согласие с Мартой. На следующее утро, прибыв в один из гремящих сплетнями литературных салонов, где воздух всегда наполнен неподдельно фальшивыми словами, услышал, как хозяйка дома, блистая свежо купленным бриллиантом на шее, передает собравшимся историю моего вчерашнего «подвига». Ее голос был сладок, глаза влажны от нарочитого умиления. Клевета! Торжество тщеслава превратило внутреннюю потребность души в гротескное публичное представление. Она отчаянно объясняла мотивы вместо меня, трубя о милосердии так напыщенно и неверно, что ценность сама поступка была растоптана. Они аплодировали ей и мысленно мне за то, что соответствовало их представлению о морали. Жест ради другого стал достоянием этой шумной толпы театралов под названием свет. И тогда родилась горькая мысль — сделанное в тени даровало покой, ставшее известным действие обернулось казнью, наказанием за глупость, даже если поступок был правильным. Истинное вознаграждение растворилось в ядовитом сиянии славы. Разве добро требует аплодисментов? Награда — в себе самом. Быть вознагражденным этим шумом — значит быть униженным дважды.