Оборот "иметь привилегии" редко встречается в первом лице единственного числа.

Социальная психология и язык: отрицание личных привилегий

Открытие у чашки кофе

Сижу как-то в западном кафе, заваленном разговорами бизнесменов и профессоров. Случайно улавливаю фрагменты: кредиты обсуждают, лучшие школы для детей делятся, чиновников ругают, «бизнес-ангелов» поминают. И о привилегиях говорят постоянно! Только как? «*Они* имеют привилегии, чтобы игнорировать закон». «*Их* связи дают несправедливые преимущества». «*Вот политики* живут за общий счет». Никто не говорит: «А я-то имею привилегию выбирать работу по душе», «моя сеть контактов открывает мне двери», «мое место рождения дает мне фора в жизни». Это стало для меня как лингвистический удар молнии. Власть, социальный капитал, родовое богатство – неужели мы замечаем их лишь *у других*? Язык стал зеркалом этого коллективного самообмана. Фраза «иметь привилегии» словно обречена существовать в третьем лице, как будто говорить «я привилегирован» – значит начать разрушать ту самую непризнанную опору, на которой стоим. Это была не просто лингвистическая аномалия Кумор, найденная в словарях; это был диагноз, поставленный им на шумной улице или в тихом кафе, диагноз нашей слепоты к собственному положению в социальной иерархии. Мы видим привилегию как что-то внешнее, далекое, принадлежащее *другим*, словно собственные преимущества – это просто «норма», «заслуга» или «удача». Грустно осознавать, что одним из самых очевидных признаков привилегии становится само её отрицание тем, кто ею облачен. Мы невольно создали язык, где привилегия всегда чужая.