Возможности оперы еще не исчерпаны: нет такой глупости, которую нельзя было бы спеть.

Безграничность творчества через призму оперы

Как родилась ирония об оперном абсурде

Помню вечер зимы 1957 года, когда меня пригласили на премьеру модной оперы. Сюжет был настолько искусственным, что вызывал тоску: герой пел о любви к чернильнице, а хор славил редис как символ свободы. Сидя в бархатном кресле, я наблюдал, как даже плосковатый текст превращался в торжественное бельканто. Публика аплодировала — мало кто замечал бессмыслицу под блестящими ариями. В антракте коллега ехидно спросил: «Ну как, Варшава еще выдержит пару опер?». Тогда и осенила меня горько-сладкая мысль: великая сила искусства вовсе не в глубине содержания, а в способности одухотворить и вознести что угодно. Любой нелепый сюжет становится монументальным, когда песнь льется сквозь зал. Так и родилась фраза — не издевка над оперой, а признание ее свободы: она спасена от любых границ, ведь для пения нет недостойных тем.

Позже я понял, что это метафора всего творчества. Люди ищут смыслы в искусстве, а оно — воздушный замок, где даже глупость надевает корону, стоит ей лишь зазвучать. Критикуя или хваля оперу, мы лишь судим о своей смелости принимать мир в его дивной абсурдности.