Тот, кто желает лишить человека страстей на том основании, что они опасны, уподобляется тому, кто пожелал бы выпустить из человека всю кровь, исходя из того, что она является причиной апоплексического удара.

Критика крайностей в борьбе со страстями

Рождение метафоры в кабинете философа

В тот дождливый парижский вечер, когда ко мне ворвался взволнованный господин Дюпон – мой старый друг, глубоко страдавший от неразделённой страсти – я ощутил потребность в точной аналогии. «Эти чувства разрушают меня!» – воскликнул он, сжимая письмо от возлюбленной. – «Не разумнее ли уничтожить саму способность страстно желать?» Я невольно представил своего лекаря, упрямо советовавшего мне «охладить кровь» для профилактики апоплексии, и ответ родился в ту же секунду: «Друг мой, желающий убить страсти из-за их опасности подобен тому, кто начнёт выпускать кровь у пациента лишь потому, что от избытка оной бывает удар!» Ведь кровь, при всех её рисках, есть сок жизни – так и страсти формируют суть человеческого естества. Именно такими словами я позднее записал эту мысль в письме к единомышленнику.

Метафора прижилась, ибо каждый хоть раз встречал тех мнимых «целителей души», искренне рвущихся выхолостить жизнь до безопасной пустоты. Ни апоплексия, ни страсти не исчезнут от радикального опустошения – потеряется лишь сама жизненная сила, превращающая человека не в разумный механизм, а в трепещущее, страдающее и ликующее создание. С тех пор я не устаю повторять: истинная мудрость – не в умерщвлении страстей, а в их укрощении.