Кроме самого себя, словом перемолвиться решительно не с кем.

Абсолютная духовная изоляция

В пустоте собственного эха

Как будто стены камеры сжались вокруг меня в лондонской тюрьме Рединг. Вчера мои парадоксы гремели в салонах – сегодня лишь шелест крыс наполняет звенящую тишину. Каждое утро я пробую заговорить со сторожами, но в их глазах читаю лишь страх и презрение. Те, кому я дарил блеск остроумия, стыдливо отвернулись, оставив меня наедине с тенью преступника. Пыль на пальцах, когда я провожу по сырой стене – вот единственный контакт с миром. И вдруг прозрение: не физические стены создают эту западню, а непреодолимость пропасти между моим опустошенным «я» и человечеством. Горестная ирония – тот самый язык, что ранее сводил салоны с ума, теперь оборачивается тупой косной в горле, ибо произносить что-то кроме как самому себе бессмысленно. Пустота превратила мой разум в гулкое эхо.

Давние духовные упражнения по самодостаточности теперь стали наказанием: дерзкий дар превращать мысли в алмазные фразы обернулся ироничной пыткой, ведь блестящие диалоги я веду теперь лишь со своим отражением в жестяной миске. И когда приходит холодный утренний свет, я смиряюсь с горькой для художника истиной – даже мое воображение не способно создать собеседника в этой выжженной пустыне непонимания. Это и есть высшая степень изгнания: находясь среди людей, быть навечно погребенным в склепе собственного сознания.