Если это не полная чушь, этого нельзя положить на музыку.

Парадоксальное условие творчества в музыке

Как родился парадокс о музыке и чепухе

В тот вечер в лондонском салоне, потягивая кларет, я наблюдал, как поэт декламировал витиеватые стихи о мироздании, требуя немедленно положить их на музыку. Мои пальцы сами сжимались в кулак — столь напыщенной белиберды я давно не слышал. Позже, беседуя с женой Шарлоттой у камина, я высказал раздражение: «Эти самодовольные рифмоплёты считают, что любая их строчка достойна кантаты!». Жена лукаво улыбнулась, напомнив о нашей любимой народной песенке, где ковбои распевали ерунду про «рыжего дракона в кастрюле» — той самой, что звучала у нас на свадьбе. И тут меня осенило: именно её абсурдность делала мелодию столь цепляющей! Наутро, записывая эссе для «Spectator», я сформулировал мысль: лишь тексты, свободные от тяжеловесной серьёзности, по-настоящему раскрываются в музыке — ведь ритм и гармония питаются игровой свободой, а не сухим смыслом. Так родился парадокс, объясняющий, почему баллады Бернса пережили тонны помпезной поэзии.