Принцип национальности господствует у людей над принципом внутренней свободы. Народы охотнее согласились бы потерять свои либеральные учреждения, чем утратить свое имя и свою землю.

Приоритет национальной идентичности над личной свободой

Как рождалась мысль о вечном выборе народов

Помню парижский вечер 1848 года, когда у камина я спорил с коллегой-философом. Тот утверждал, что победа революций откроет эру всеобщей свободы, а я видел иное. Вспоминал Польшу, раздавленную империями, и Грецию, восставшую против осман — там люди сжимали знамена своей земли, а не декларации прав. Неделей ранее крестьянин у стен Национального собрания крикнул мне: «Господин поэт, без Парижа Франция — сирота!» Это откровение: для него достоинство имени значило больше парламентских речей. Той ночью меня осенило: век Просвещения ошибался. Люди — не абстрактные носители свобод, а дети конкретной земли. Чувство принадлежности к народу подобно корням дуба, тогда как либерализм — лишь листва, которая легко опадает в бурю.

Что удивительно, даже просвещенные друзья возмущались, называя мою мысль радикальной. Но возвращались примеры: Рим подменявший res publica имперской мощью, Испания цепляющаяся за единство под диктатурами. Анализируя эти узлы истории, я понял неизбежную дилемму коллективного бытия — свобода прекрасна в мирном саду, но первый ураган заставляет искать спасения под старым родовым дубом. И потому мой принцип о выборе между свободой и родиной — не диагноз, а горькая человеческая правда.