Мне не хочется завершать выступление. Мы друзья, а не враги. Мы не должны быть врагами. Хотя страсти, возможно, накалились, они не должны разорвать узы нашей дружбы. Неведомые струны памяти, протянувшиеся от каждого поля брани и от каждой воинской могилы к каждому бьющемуся серддцу и к каждому очагу на всей нашей необъятной земле, поддержат своим звучанием голос Федерации, когда их снова затронет, а иначе и быть не может, ангел-хранитель нашей души.(Обращение при вступлении в должность президента,4 марта 1861 г.)

Национальное единство и примирение

Холодный мартовский день, когда слова спасали нацию

Передо мной высился Капитолий, а внизу толпились тысячи человек — не только сторонников, но и тех, кто считал меня врагом. 1861 год. Нация висела на волоске: одиннадцать штатов уже откололись, жара ненависти растопила льды взаимопонимания. Формулируя эту речь, я знал: слова должны стать мостом над пропастью. Я вспомнил ветеранов-северян, рука об руку с южанами сражавшихся при Банкер-Хилле, как могилы их предков были общими святынями. Так родился образ незримых нитей памяти, что тянутся от полей сражений к каждому очагу — и эти струны звенели во мне, когда я произносил: «Страсти накалились, но не должны разорвать узы дружбы». Ангел-хранитель души Америки для меня был не метафора, а последняя надежда: он пережил революцию, он спасет нас теперь.

В кабинете за час до речи я перечеркнул гневный черновик. Нет, угрозы лишь подольют масла в огонь. Вместо этого я открыл приходскую книгу малого городка Иллинойса — там имена южан и северян мирно стояли на одних страницах. Мы делили хлеб и горе: потеряли сыновей в одних войнах, молились в одних церквях. Этот опыт лег в слова о том, что «мы друзья, а не враги». Я не ждал аплодисментов от тех, чьи пушки уже пристреливались к форту Самтер. Но стрелы, выпущенные прошлым в защиту свободы, должны сейчас слиться в один спасительный лук. Завершая речь, я не хотел покидать трибуну — ведь молчание могло стать могилой единства.