В Италии музыка стала нацией. У нас на севере дело обстоит совсем иначе; там музыка стала человеком и зовется Моцартом или Мейербером.

Противопоставление развития музыки как национального духа в Италии и культа индивидуального гения на севере Европы

Мысли при свечах после парижской оперы

Это было в Париже, кажется, после особенно яркой премьеры Мейербера – «Гугеноты» гремели так, что в ушах еще звенело. Я, Генрих Гейне, сидел в своем скромном номере, и мысли сами собой перенесли меня к итальянским берегам. Я вспомнил Венецию, Неаполь, Рим... Там музыка буквально витает в воздухе, цепляется за стены домов, выплескивается из каждого кафе и площади. Каждый точильщик ножей – артист, каждая прачка напевает каватину. Она не принадлежит никому конкретно и принадлежит всем сразу – это дыхание самой нации, ее плоть и кровь, то, что связывает торговца, священника и герцога в едином порыве чувств. Итальянская музыка – это и есть Италия. А здесь, на севере... Я взглянул на афишу. Моцарт. Мейербер. Великие имена! Их гений личный, уникальный, он вознес их на вершину. Но их создание – это плод работы мозга одного человека, гимн индивидуальности. Не гул тысячеголосого народа, а блистательное соло. Именно эта пропасть – между музыкой как душой народа и музыкой как апофеозом личности – вдруг так ясно предстала передо мной в тот вечер.