Мученик во имя старой веры кажется нам упрямцем; мученик во имя новой - пророком.

Относительность восприятия мученичества в зависимости от новизны идеи

У каминного огня

Сидя у потрескивающего камина после бурного парижского вечера, я размышлял о двух казненных на прошлой неделе. Старый монах, защищавший запрещенный обряд, и юный оратор, требовавший свободы печати. Оба шли на плаху с одинаковым мужеством, но в салонах о первом говорили: «Упрямый фанатик!», а второго величали: «Пророк новой эпохи!» Меня поразила эта слепота. Разве жертвенность меряться должна модой идеи? Страдающий за привычный уклад кажется нам архаичным глупцом — словно река, пытающаяся течь вспять. Но тот же подвиг во имя новизны возносится до небес, ведь мы охотно верим, будто будущее уже шепчет нам на ухо свои тайны.

Перелистывая хроники, я видел тот же узор: гонители первых христиан считали их сектантами, а через триста лет их мощи целовали императоры. Реформаторов сжигали как еретиков, пока их учение не становилось догматом. История вышивает свой гобелен, игнорируя боль отдельных нитей. Мученик — всегда зеркало общества: в давнем мы видим угрозу, в новом — пророчество. Но разве истина в самом деле зависит от календаря? Эта горькая мысль и вылилась в ту самую фразу, когда свеча уже догорала.