Мерило народа не то, каков он есть, а то, что считает прекрасным и истинным, по чем воздыхает.

Истинная мера народа в его духовных идеалах и стремлениях

Откровение в сумерках Петербурга

Шел 1876 год, когда, наблюдая из окна за вечерним Невским проспектом, я вдруг остро ощутил противоречие русской души. Видел изможденных бедняков, слышал пьяные перепалки у трактиров — внешняя картина мрачна. Но позже в церкви заметил, как те же лица преображались свечой у иконы. Это не лицемерие — в простонародье я разглядел глубинную жажду: люди искали свет в беспросветности. Тогда меня осенило. Не грязь и нищета суть народа, а вот эта неистребимая тяга к святости, правде, красоте в вере и песне. Пусть он грешен, но метится по тому идеалу, к коему страждет.

Мои критики любят тыкать в неприглядное. Да, мы — дикая, страдающая страна! Но пока в мужике горели глаза при слове «справедливость», пока баба ночами молится за пьяницу-мужа — пока есть томление по высшему — жива душа России. Вынесите мне именно это томление за правду и красоту как главное мерило. Не то, чем народ болен сейчас, а то, по какому врачу он тоскует. В этом томлении — его бессмертие. Именно эту мысль крикнул я затем в черновике «Дневника писателя», заткнув уши скепсису.