Мы потому клеймим ложь наибольшим позором, что из всех дурных поступков этот легче всего скрыть и проще всего совершить.

Социальная природа осуждения лжи и её легкость

Рукопись еретика 1738 года

Помню тот вечер в тесном книжном клубе Парижа. Спор разгорелся жаркий: молодой маркиз бойко защищал мелкие придворные хитрости, называя их «приправою к жизни». Зазвенел мой стакан. «Вот именно, — парировал я, чувствуя, как закипает кровь, — Вы красиво оболгали соседа, украв у него кусок земли через подложные документы, и теперь пируете на её плодах!» Все замолчали. Я продолжил: «Почему ложь хуже воровства или убийства? Потому что стянуть кошелек — риск, украсть быка — шумно, убить — видно кровь. А солгать? Шепнул слово на ухо доверчивому дураку — и готово. Ни свидетелей, ни улик, лишь тень лжи в его мозгу.» Элегантность зла меня пугала.

Позже, при свете свечи, я записывал эту мысль, обдумывая страшную силу слов. Ложь – злодейство тихое, доступное всем: крестьянину, министру, ребёнку. Нож требует силы к убийству, вор – ловкости, развратник – случая. Лгуну же нужны лишь гибкий язык и холодное сердце. И именно эта легкость, эта почти полная безнаказанность, сокрытость её от суда людского и Божьего каждого момента – вот причина, по которой общество инстинктивно, оглушительно кричит против лжи громче, чем против иных грехов. Это клеймо – крик нашей беспомощности против самой коварной чумы человеческой души.