Тот, кто говорит "мы", не имеет в виду себя.

Уклонение от личной ответственности через коллективные местоимения

Как родилась фраза о ловушке «мы»

Варшава, начало 50-х. Сижу в прокуренном кафе после партийного собрания, где оратор трижды за минуту произнес «мы должны победить». Кофе остыл, а мысль гложет: почему его глаза блуждали по потолку, будто искали того самого «мы» в дыму? Помню соседа-диссидента, исчезнувшего на прошлой неделе. Когда я спросил у секретаря, тот лишь пожал плечами: «Мы поступаем по долгу». Но в его голосе не дрогнуло ни единой нотки личной причастности. То же «мы» звучало в речах оккупантов, в приказах начальников, в оправданиях конформистов. Будто волшебное заклинание, превращающее вину в ничто.

Позже, записывая мысль в блокнот, я понял: «мы» — это щит. Человек растворяет себя в безликой массе, словно водяной в озере. Говорит ли про успех или неудачу — он всегда вне зоны удара. Посмотрите: даже диктаторы обожают «мы». «Мы достигли прогресса», «мы боремся с врагами». Лезвия гильотин никогда не несут их имён. Хитрость проста: коллективное местоимение отчуждает человека от собственных действий. Но под лупу — оно лишь зеркало страха остаться наедине с последствиями.