Однако на сотню мертвых историй сохранялись одна-две живые. Эти я вызываю в памяти с осторожностью, не часто, чтобы они не износились. Выужу одну, передо мной воскреснет обстановка, действующие люди, их позы. И вдруг стоп: я почувствовал потертость - сквозь основу чувств уже проглядывает слово. Я угадываю: это слово вскоре займет место многих дорогих мне образов. Я сразу останавливаюсь, начинаю думать о другом - не хочу перетруждать свои воспоминания. Но тщетно - в следующий раз, когда я захочу их оживить, многие из них уже омертвеют.

Хрупкость живой памяти перед механизмом вербализации

Противление тканей памяти

За стеклами парижского кафе в 1963 году я осознал странный феномен: при каждом погружении в прошлое воспоминания теряли свою свежесть. Особенно это касалось тех редких сцен, что сохранили живой трепет – прогулка в Марракеше или первый разговор с Симоной. Охотясь за их цельностью, я вызывал образы редко, бережно перебирая будто заветные камни: вот золотистый песок Финикии под ногами, вот тень платана на беседке в Париже. Но стоило чуть замедлить взгляд – вдруг проступала изнанка процесса: сквозь переживания уже проглядывали готовые метафоры «влажный ветер», «писк цикад» или «смех без причины». Это были «потертости», знаки неизбежного превращения уникального переживания в словесную мумию. Нечто невыразимое обретало жесткие границы.

Я пытался спасти суть, резко обрывая цепочку мысли: смотрел на летящего голубя, читал меню, перетирал пепельницу пальцами. Тщета. При следующем погружении вместо лучезарной картины находил лишь рассыпанный пазл слов. Горькая цена словесного мышления: чтобы удержать мгновение, мы убиваем его уникальное дыхание, натягивая на него сеть языка. Так умирает подлинность.