Всё изнашивается, даже горе.

Преходящесть чувств

Как зарождалась мысль о бренности чувств?

Мне часто вспоминается тот дождливый вечер в Руане, когда я, Гюстав Флобер, наблюдал за ускользающей сущностью человеческой натуры. Я сидел в углу кафе, и до меня донесся разгоряченный спор о богатой вдове, потерявшей мужа. Сперва все говорили о ее непомерном горе, черных траурных платьях и днях, проведенных у могилы. Но потом один старый аптекарь снисходительно заметил, что скоро вдова выйдет замуж вновь, ведь, дескать, может ли чувство длиться вечно? Этот цинизм, брошенный как банальность, но такой глубокий по сути, ударил меня. Вдруг я увидел горе не как неприступную крепость, а как старую монету в жирном кармане, протертую постоянным касанием повседневной суеты. Мысли о необходимости жить, платить по счетам, услышать смех детей – все это день за днем, как вода точит камень, смягчает остроту потери. И не это ли я наблюдал повсюду? В крестьянине, у которого умерла кормилица-корова и чье отчаяние быстро уступило место прагматичной покупке новой. В любви, которая горела яростно, да потухла. Даже в собственном сердце – стихала боль старых ран. Эта мысль, пришедшая как вспышка при звуке грубого замечания аптекаря и подкрепленная моими вечными наблюдениями над, казалось бы, несокрушимой силой времени над человеческой душой, вылилась в эту горькую, но неоспоримую правду: Все изнашивается, даже горе.