Что не излечивают лекарства, то излечивает железо; что не излечивает железо, то излечивает огонь; что не излечивает огонь, то излечивает смерть.

Пределы врачебного искусства и неизбежность смерти как последнего «исцеления»

Прорыв к истине у постели умирающего

Помню тот знойный полдень на Косе: ко мне принесли воина, чья рана гноилась вопреки всем моим отварам из мёда и мирры. Я прижёг её раскалённым железом — он кричал, как загнанный зверь, но чернота лишь расползалась дальше. Тогда я обратился к огню, калёное лезвие пылало в моих руках, обугливая плоть... а боль лишь утихла ненадолго. К утру он угасал, дыхание прерывисто, глаза мутные. И в тот миг меня осенило не как врача, но как философа: лекарства борются с болезнью, железо и огонь — с непокорной плотью, но лишь смерть по-настоящему «исцеляет» то, что не подвластно искусству ни лекаря, ни кузнеца. Это горькое прозрение вырвалось у меня у гроба: когда все средства исчерпаны, конец страданий — не поражение, а высшее милосердие природы.

С тех пор я повторяю ученикам: наш долг — бороться до конца, но не страшиться финала. Железо режет, огонь очищает, смерть же освобождает. В этом жестоком порядке — не отчаяние, а трезвое признание границ жизни. У постели того воина я понял: истинное врачевание иногда в том, чтобы принять неизбежное и увидеть в нем последнее лекарство от боли.