У искусства случаются приступы целомудрия. Оно не может назвать вещи своими именами.

Иносказательная природа искусства

Как родилась мысль о стыдливости искусства

Помню тот дождливый парижский вечер в кафе «Флор», когда за столиком с Сартром мы спорили о природе творчества. Обсуждая цензуру в литературе, я внезапно осознал парадокс: писатели, стремящиеся к предельной искренности, инстинктивно избегают прямых обозначений. Наша беседа о скандальных романах того времени выявила удивительную закономерность — чем важнее тема, тем изощреннее становятся ее оболочки. Это не трусость, а врожденная стыдливость перед святая святых человеческого опыта.

Позже, прогуливаясь по набережной Сены, я окончательно сформировал мысль: искусство переживает приступы целомудрия не из-за слабости, а от избытка уважения к тайне бытия. Неспособность называть вещи прямо — вовсе не недостаток. Напротив, именно метафоры становятся мостами к сущностям, которые грубые определения только осквернили бы. Ромео не анализировал чувства, а говорил о солнце и звездах — и этот язык целомудренных иносказаний оказался точнее любых физиологических терминов.