Это целая вечность, если ты по-настоящему несчастен. Я была настолько несчастна - вся, полностью, что через неделю мое горе иссякло. Несчастны были мои волосы, мое тело, моя кровать, даже мои платья. Я была до того полна горя, что весь мир перестал для меня существовать. А когда ничего больше не существует, несчастье перестает быть несчастьем. Ведь нет ничего, с чем можно его сравнить. И остается одна опустошенность. А потом все проходит и постепенно оживаешь.

Трансформация тотального горя в опустошенность и последующее возрождение

Глубина, где горе иссякает

Я помню Париж 1928 года. После гибели Пат мой мир перестал существовать полностью. Горе пропитало каждый атом бытия: простыни хранили очертания её тела, моя блуза лежала мёртвым грузом на стуле. Систематическое уничтожение чувств достигло пика, когда несчастьем стало все. Привычный вкус дождя, шепот книг на полках — всё дышало нашей историей. Но кризис наступил неожиданно: моё страдание перестало быть контрастирующей точкой в мироздании. Мир исчез как фон для горя.

Опустошённость стала единственной реальностью. Жирафы в клетке перестали напоминать её любимые зоопарки. Лифты перестали скрипеть на её манер. Пустота оказалась целебной тенью, страдание потеряло цель. Сначала исчез счет дням, потом кофе обрел палитру сортов без её комментариев. Возвращение длилось месяцам: сперва одиночество стало бытом, не страдая. Потом запахи привычек отделились от памяти. Каждое «я больше не чувствую боли» было чудом воскрешения. Так душа плавит боль в свободу.