Идеал гармоничного и всесторонне развитого человека
В середине 1840-х, критикуя гегелевскую отвлечённую философию, я наблюдал ужасающую тенденцию: мыслители возводили в культ бесплотный дух, словно человек — бестелесный призрак. Сидя в Брукберге за письменным столом, я вспоминал крестьян с их земной жизнью, простыми радостями и страданиями. Как могли современники называть эту оторванность прогрессом? Мой разум возмущался: философия обескровливает человеческую суть, превращая нас в скопление абстракций. В ярости и осознании я вывел контраст на бумаге — живой против мёртвого, полнота против ущербности.
Этот манифест родился из споров с теологами, видевшими в теле грех, и философами, презиравшими чувственность. Я же видел идеал в виноградаре, чьи руки пахнут землёй, а ум полон Платона; в женщине, сочетающей материнство и науку. Мои лекции в Гейдельберге гремели этим тезисом: целостность или вырождение. Выбор казался очевидным — нужно вернуть человека самому себе, во всей его многомерности.