Нет ничего худшего, чем блуждать в чужих краях.

Тягота изгнания и тоска по родине

Крик души у разбитого корабля

Я видел это в глазах Одиссея, когда шторм бросил нас на берег земли лестригонов – страны великанов-людоедов. Мы, уцелевшие из команды, прятались в пещере, обдирая обмерзшие пальцы о скалы. Помню его дубовый шлем, покрытый морской солью, и глаза, в которых метались огненными зайчиками родные Итака, Пенелопа, малый Телемак. Он не говорил ничего громко, но в ту ночь, когда волны разбили последний утлый плот, он прошептал горсточкой уцелевших: «Теперь знаю: нет ничего худшего, чем блуждать в чужих краях». Это была не боль ран и не унижение страха – тоска грызла кости глубже.

Через десять лет странствий по чертогам волшебников и царствам мертвых я осознал смысл тех слов. Голод и раны заживают, но яд одиночества парализует. Шелест чужих листьев за спиной губит слаще меча. Домашний очаг меркнет в памяти, а язык выветривается песком пустынь. Тогда мы поняли его правоту: худший ад – когда звезды над головой молчат на незнакомом наречии, а твоя тень на камнях – единственный свидетель бытия.