Это ужасно тяжелая работа - ничего не делать.

Парадокс бездействия

Рождение иронии: Как Уайльд вскрыл абсурд безделья

Представьте тот вечер: лондонский салон, дым сигар, блеск бокалов. Кто-то, измождённый и оплывший сытостью, кряхтя рухнул в кресло передо мной, мрачно пробурчав: «Ах, Оскар, эта работа — истинный ад!». Все ждали от меня привычной утончённой похвалы праздности, я же почувствовал укол сатанинского вдохновения. «Ничто не так, драгоценный мой! — парировал я, томно помахивая цветком. — Работа? Забава! Настоящий ад — вот здесь!» — я указал на своё собственное изящно распростёртое тело. «Вечно притворяться бывалым сибаритом, выбирать для позы наименее утомительный изгиб на диване, терзаться мыслью: а достаточно ли безукоризненна моя праздность? Это и есть истинный труд, безжалостный и постоянный.» Истинная тяжесть — в неуклонном поддержании иллюзии абсолютной лёгкости.

За моими словами стоял не просто азарт эпатажа. Я тогда уже остро чувствовал тотальную фальшь викторианского общества, его культ видимой респектабельности. Отполированная праздность — труженица! Статус денди требовал непрерывного, изнурительного усилия: выглядеть безупречно беззаботным. Тот господин в салоне страдал от физической усталости — детский лепет! Моя усталость была метафизична: тяжким бременем лежала необходимость быть символом лёгкости каждое мгновение бытия. Так простой возглас стал афоризмом, обнажившим абсурдную, мучительную работу — работу Ничегонеделания.