Все мы выкидыши... одни через три месяца после зачатия, другие - через сто лет после появления на свет.

Все люди смертны, разница лишь во времени прерывания жизни — от пренатальной стадии до старости

Прозрение на лондонской улице

В тот сумрачный ноябрьский вечер 1887 года, прогуливаясь по Бермондси, я стал невольным свидетелем двух событий, перевернувших мое восприятие жизни. У аптеки выла молодая служанка — неосторожная подруга шептала, что она потеряла плод на четвертом месяце. Через улицу же толпа в черном хоронила столетнего старика, восхваляя его долгий путь. Внезапно меня осенило: обе трагедии суть одно явление. Разве природа не отвергает нас с одинаковой жестокостью — не важно, прерывая развитие слизистого комочка или иссушенного временем тела? В тени готического собора я понял: мы все несостоявшиеся проекты вечности. Один уходит как недостроенный дом, другой — как руины, но судьба их идентична. Этот парадокс обнажил тщетность деления смерти на «раннюю» и «заслуженную».

За чашкой обжигающего виски той же ночью я анализировал мысль. Сообщения о младенческой смертности в Times лишь укрепляли ее: разве газетный траур о пятичасовом мальчике передает скорбь иначе, чем некролог академика? Эволюция ритуальных масок — от пустого гробика до катафалков — лишь скрывает океан абсурда. Финал всегда есть возвращение в пустоту, не говоря уж о том, что британская викторианская «скромность» затыкает рот служанкам кричащим на Бау-стрит. Природа исправно абортирует нас миллионами, будь то клеточная ошибка или изношенное сердце. И лишь наша гордыня осмеливает шептать: «Я — исключение»