В хороших поступках мы раскаиваемся ничуть не реже, чем в дурных.

Двойственность и раскаяние в хороших и дурных поступках

Паб, сомнения и честность Хэзлитта

Помню тот хмурый лондонский вечер примерно в 1825 году. Я сидел в любимом трактире «Король дубов», в углу, с рюмкой крепкого портера под рукой, обдумывая дневные события. Утром я заступился за уличного мальчишку, которого несправедливо обвиняли в краже яблока, вложив в его защиту все свое красноречие – и, казалось бы, победил справедливость. Но теперь, оставаясь наедине с собой, меня терзал неприятный осадок. А не стал ли мой порыв лишь демонстрацией самолюбия? Не научил ли я этого парнишку скорее полагаться на чужие речи, чем на собственные силы? Добро, даже совершенное искренне, часто обнажает наши сомнения и скрытые мотивы. Ко мне подсел мой старый приятель Джонатан, известный в этих стенах как «Задира», мгновенно уловивший мою задумчивость.

«О чем терзаешься теперь, Уильям? Опять финансы или опечалился по поводу очередного издания?» – спросил он, заказывая себе эль. Я честно рассказал о своем поступке и последовавшей душевной смуте. Джонатан задумчиво хмыкнул: «Странная вещь. Вроде бы добро сделал, а чувствуешь себя как после плохого? Так мы что, вообще не можем поступать правильно без последующего сожаления? Ты же мастер подмечать такие штуки». И тут во мне щелкнуло, как замок на старом сундуке мудрости. «Тут и заключается великое и печальное знание, Джонатан! В хороших поступках мы раскаиваемся ничуть не реже, чем в дурных! – вырвалось у меня с горячей убежденностью. – Потому что каждое наше действие, благородное или низкое, – это акт бесконечного самоопределения. Любое решение рубит мир пополам, заставляя нас горевать об утраченной альтернативе, о потере той целостности, где мы ещё не были виновны в выборе и его последствиях». Джонатан тяжело вздохнул и задумчиво стукнул кулаком по столу: «Чёртовски честно... и чертовски мрачно. Но в этом что-то есть». В его глазах читалось знакомое смущение перед этой неудобной правдой человеческой психологии.