В тoй сaмoй степени, в кaкoй усиливaется oтчетливoсть пoзнaния и вoзвышaется сoзнaние, вoзрaстaет и мукa, и, следoвaтельнo свoей высшей степени дoстигaет oнa в челoвеке; и здесь oпять-тaки oнa тем сильнее, чем яснее пoзнaет челoвек, чем oн интеллигентнее: тoт, в кoм живет гений, стрaдaет бoльше всех.

Парадоксальная связь между развитием сознания, интеллектом и увеличением страдания, достигающего пика у гениев

Последняя свеча в берлинском кабинете

Это случилось глубокой ночью в 1818 году, когда я, Артур Шопенгауэр, дописывал свою «Мир как воля и представление». За окном спал Берлин, но мой ум не знал покоя. Я перечитывал Платона, размышлял о мучениях Бетховена, вспоминал страдальческий взгляд встреченного днем гениального математика и внезапно осознал универсальную истину: да ведь этот математик, глухой композитор и даже я сам с нашими бессонными ночами — не исключения, а подтверждение правила! Тот заветный луч познания, к которому мы так стремимся, не озаряет путь к счастью — он лишь ярче высвечивает несовершенство мира. Чем отчетливее мы видим механизмы бытия, тем невыносимее становится их скрежет.

И тогда я записал в черновике мысль, от которой похолодели пальцы: свет разума обжигает. Грубоватый крепитель бумажных фабрик, довольный обедом и кружкой пива, спит глубоким сном. Апостолы же мысли — от Сократа, осужденного выпить цикуту, до Гёльдерлина, сгорающего в пламени безумия — платят за свою прозорливость страданием. Моя свеча, озарявшая это страшное прозрение, догорала, оставляя в кабинете все более густую тьму — ярчайшая метафора для открытия, сделанного той ночью: просветление ума углубляет тени боли.