Сомнения в ценности человека и экзистенциальная тревога после пережитого опыта
Париж лета 1944 года. Я только что вернулся из подполья, где редактировал газету Сопротивления, и передо мной грудой лежали сводки о войне. Освенцим. Лидице. Нацистские расстрелы в моём родном Алжире. Однажды, глядя на группу коллаборационистов, ведущих еврейскую семью на вокзал, меня впервые пронзило мысли: что за существо способно на такую холодную жестокость? Всё, во что я верил гуманистом, рухнуло. Будь то фашист или жертва, каждый демонстрировал хрупкость морали перед страхом и злобой. Эти картины длились не днями месяцами, пока всё во мне не перекристаллизовалось в одну мучительную истину.
Позже, сидя в промозглом кафе с блокнотом и чернильным пятном на рукаве, я пытался писать о воле к жизни приковал внимание детский плач у входа. Мать била ребёнка за разбитый стакан, её лицо искажала ярость. В тот миг вопросы вспыхнули снова: Чего ты стоишь? Что за тайну прячешь? И я понял это не просто слова из данных войной взрослому, теперь оно ожогом прошлось по душе меня. Любое преодоление казалось временным перед лицом вечного возвращения зверя из глубин. С тех пор между мной и человечеством пролегла пропасть, которую не закроет ничто даже до моей последней минуты.