Такова болезнь великих умов: они неохотно признают, что обязаны своими знаниями ближним; они хотят, чтобы думали, что они все почерпнули в глубинах своего духа и что у них не было другого учителя, кроме собственного гения.
Интеллектуальное высокомерие гениев, отрицающих зависимость своего знания от других
Прозрение в парижском салоне
Помню вечер в салоне мадам де Севинье. Разговор шел о картезианцах, когда один ученый муж заявил, будто его теория родилась «из пустоты», без всяких источников. Я смотрел на его горделивый взгляд и вспоминал часы, проведенные над трудами Аристотеля у него в кабинете. Шепотом он тогда говорил: «Эти книги больше не нужны, я перерос учителей». Возвращаясь домой сквозь туманные улицы Парижа, я понял, как часто великие умы предают собственное прошлое. Они отсекают корни, питавшие их гений, создавая миф о самодостаточности. Так родился афоризм — диагноз благородной болезни, где тщеславие выдается за чистоту мысли.
Позже, работая над «Историческим и критическим словарем», я наблюдал это повсюду: в речах Германца, надутого как павлин, в письмах Малебранша, будто открывшего метафизику заново. Страх показаться учеником оказался сильнее тяги к истине. Они забывали простую мудрость: любой факел знания зажигается от других огней. Прожить эту болезнь можно, но смертью для мудрости становится отказ признавать: мы ведем диалог веков, а не монолог гения.